Неточные совпадения
— Ей-богу, повесил бы, — повторил Ноздрев, — я тебе говорю это откровенно,
не с тем чтобы тебя
обидеть, а просто по-дружески говорю.
Не дай
Бог никого сравненьем мне
обидеть!
Но как же критика Хавроньей
не назвать,
Который, что́ ни станет разбирать,
Имеет дар одно худое видеть?
Г-жа Простакова. Я, братец, с тобою лаяться
не стану. (К Стародуму.) Отроду, батюшка, ни с кем
не бранивалась. У меня такой нрав. Хоть разругай, век слова
не скажу. Пусть же, себе на уме,
Бог тому заплатит, кто меня, бедную,
обижает.
— И так это меня
обидело, — продолжала она, всхлипывая, — уж и
не знаю как!"За что же, мол, ты бога-то
обидел?" — говорю я ему. А он
не то чтобы что, плюнул мне прямо в глаза:"Утрись, говорит, может, будешь видеть", — и был таков.
— Пусть попробует он, окаянный антихрист, прийти сюда; отведает, бывает ли сила в руках старого козака.
Бог видит, — говорил он, подымая кверху прозорливые очи, —
не летел ли я подать руку брату Данилу? Его святая воля! застал уже на холодной постеле, на которой много, много улеглось козацкого народа. Зато разве
не пышна была тризна по нем? выпустили ли хоть одного ляха живого? Успокойся же, мое дитя! никто
не посмеет тебя
обидеть, разве ни меня
не будет, ни моего сына.
Но вот тебе
Бог, Алеша,
не обижал я никогда мою кликушечку!
Ibid., 148: «о ή ποιότητα οΐόμενος εχειν τον θεόν ή μη ένα είναι, ή μη άγέννητον καί άφθαρτον ή μη ατρεπτον, εαυτόν αδικεί, ου θεόν… δει γαρ ήγεΐσθαι και αποιον αυτόν εϊναι και άφθαρτον καί ατρεπτον» (кто мыслит, что
Бог или имеет качества, или
не является единым, или нерожденным, или бессмертным, или неизменным, себя
обижает, а
не Бога… ибо надо думать, что Он и бескачественен, и бессмертен, и неизменен).], чистым и
не имеющим никакого определенного признака бытием (ψιλήν άνευ χαρακτήρας ϋπαρξι ν) [Quod. D. s. Unmut.
В те дни мысли и чувства о
боге были главной пищей моей души, самым красивым в жизни, — все же иные впечатления только
обижали меня своей жестокостью и грязью, возбуждая отвращение и грусть.
Бог был самым лучшим и светлым из всего, что окружало меня, —
бог бабушки, такой милый друг всему живому. И, конечно, меня
не мог
не тревожить вопрос: как же это дед
не видит доброго
бога?
— А как же ты, Махметушка, Махрушева-то, астраханского купца Ивана Филиппыча, у царя за семьсот с чем-то целковых выкупил?.. — сказал Марко Данилыч, вспоминая слова Хлябина. — А Махрушев-от ведь был
не один, с женой да с двумя ребятками. За что ж ты с меня за одинокого старика непомерную цену взять хочешь? Побойся
Бога, Махмет Бактемирыч, ведь и тебе тоже помирать придется, и тебе
Богу ответ надо будет давать. За что ж ты меня хочешь
обидеть?
Потерпев неудачу в прикладных науках, он сразу перешел к метафизике. Однажды он очень самоуверенно и таким тоном, после которого
не оставалось никаких возражений, заявил Любке, что
бога нет и что он берется это доказать в продолжение пяти минут. Тогда Любка вскочила с места и сказала ему твердо, что она, хотя и бывшая проститутка, но верует в
бога и
не позволит его
обижать в своем присутствии и что если он будет продолжать такие глупости, то она пожалуется Василию Васильевичу.
— Слушай, Аксинья, — говорил хозяйке своей Патап Максимыч, — с самой той поры, как взяли мы Груню в дочери, Господь, видимо, благословляет нас. Сиротка к нам в дом счастье принесла, и я так в мыслях держу: что ни подал нам
Бог, — за нее, за голубку, все подал. Смотри ж у меня, —
не ровен час, все под
Богом ходим, — коли вдруг пошлет мне Господь смертный час, и
не успею я насчет Груни распоряженья сделать, ты без меня ее
не обидь.
— Хорошо тебе, Авдотьюшка, эдак разговаривать, — жалобно, но с досадой ответила ей Устинья. — Суди
Бог того, кто
обидел меня!.. Да
не обрадуется она горькой обиде моей… Обижена сиротская слеза даром нá землю
не капает; капнет слеза моя горькая горючéй смолой на голову лиходейки-обидчицы!
Забыв
Бога и любовь, им повеленную, всякого норовят обсчитать, рабочего
обидеть, своему брату долгов
не заплатить.
Наташа(прижимаясь к нему). Ну… одно я тебе скажу, Василий… вот как перед
богом говорю! — как только ты меня первый раз ударишь… или иначе
обидишь… я — себя
не пожалею… или сама удавлюсь, или…
Бог им судья, ваше превосходительство! конечно, маленького человека
обидеть ничего
не значит, однако я завсегда, можно сказать, и денно и нощно, словом, всем сердцем…
— Что, братику, разве нам лечь поспать на минуточку? — спросил дедушка. — Дай-ка я в последний раз водицы попью. Ух, хорошо! — крякнул он, отнимая от кружки рот и тяжело переводя дыхание, между тем как светлые капли бежали с его усов и бороды. — Если бы я был царем, все бы эту воду пил… с утра бы до ночи! Арто, иси, сюда! Ну вот,
бог напитал, никто
не видал, а кто и видел, тот
не обидел… Ох-ох-хонюшки-и!
— Ну, да
бог с тобой,
не рядясь садил, — махнул рукой ванька и поглядел на нее, как бы думая: «Да и грех тебя обижать-то»; затем, сунув за пазуху кожаный кошель, тронул лошадь и укатил, напутствуемый насмешками близ стоявших извозчиков.
— Ребята! — продолжал Никита Романович, — этот молодец
не из тех, что вас
обидели; я его знаю; он такой же враг опричнине, как и вы. Сохрани вас
бог тронуть его хоть пальцем! А теперь нечего мешкать: берите оружие, стройтесь по сотням, я веду вас!
— Нужды нет, Никита Романыч, еще раз пообедаешь! Ступай, Елена, ступай, похлопочи! А ты, боярин, закуси чем
бог послал,
не обидь старика опального! И без того мне горя довольно!
Кабы Вяземский был здоров, то скрыть от него боярыню было б ой как опасно, а выдать ее куда как выгодно! Но Вяземский оправится ль, нет ли, еще
бог весть! А Морозов
не оставит услуги без награды. Да и Серебряный-то, видно, любит
не на шутку боярыню, коль порубил за нее князя. Стало быть, думал мельник, Вяземский меня теперь
не обидит, а Серебряный и Морозов, каждый скажет мне спасибо, коль я выручу боярыню.
— Нет-с, Калисфения Фемистокловна, коли вы меня, можно сказать, оттолкнули да так кровно
обидели, ни на ком я
не женюсь, в монастырь пойду и капитал туда же пожертвую…
Богу, значит, отдам.
«Нельзя служить вместе двум хозяевам. Одному угодишь, другого
обидишь. Нельзя служить
богу и плоти. Либо земной жизни будешь работать, либо
богу. Поэтому
не заботьтесь о том, что будете есть и пить и чем одеваться. Ведь жизнь мудренее пищи и одежды, а
бог дал вам ее».
Если ты рассердился на человека, то это значит, что ты жил
не божеской, а телесной жизнью. Если бы ты жил божеской жизнью, никто бы
не мог
обидеть тебя, потому что
бога нельзя
обидеть, и
бог, тот
бог, который в тебе,
не может сердиться.
— Хорошо, — подтвердил Петр Михайлыч, — суди меня
бог; а я ему
не прощу; сам буду писать к губернатору; он поймет чувства отца.
Обидь, оскорби он меня, я бы только посмеялся: но он тронул честь моей дочери — никогда я ему этого
не прощу! — прибавил старик, ударив себя в грудь.
— Да… в углу… — отвечала Нелли. Мамаша была бедная. Мамаша мне говорила, — прибавила она, оживляясь, — что
не грех быть бедной, а что грех быть богатым и
обижать… и что ее
бог наказывает.
— Да, чем дальше от людей, тем лучше, — заметил Шишкин. — Теперь в миру-то
Бог весть что делается!.. Кажись, никогда еще такого
не бывало… Веру, дедушка,
обижают!
Я иду на чердак, взяв с собою ножницы и разноцветной бумаги, вырезаю из нее кружевные рисунки и украшаю ими стропила… Все-таки пища моей тоске. Мне тревожно хочется идти куда-то, где меньше спят, меньше ссорятся,
не так назойливо одолевают
бога жалобами,
не так часто
обижают людей сердитым судом.
— Видит
Бог, нет-с,
не обижайте… А потому лишь, что этого Вадима Григорьевича давно знаю, работящий, достойный жалости человек… В газетках пописывает, и мне и вам пригодиться может, так
обижать бы его
не хотелось.
—
Бог с ними,
Бог с ними! — проговорил старик, которого видимо чем-нибудь там
обидели. —
Не люблю,
не люблю! Эх, народ! Пойдем в хату! Они сами по себе, а мы сами по себе гуляем.
— А я так делаю: постоянно молю
бога, чтобы самому кого
не обидеть, а ежели меня кто
обидит — мне же лучше. Так-то, малиновая голова…
Гурмыжская. Иван Петрович, стыдно! Я сирота. Мое дело женское. Сироту
обидеть грешно. Ты
не забывай Бога-то!
—
Не обижайте. Ежовый у меня облик. Таким уж воспитался. А внутри у меня другое.
Не все же господам понимать, что такое талант, любить художество. Вот, смотрите, купеческая коллекция-то… А как составлена! С любовью-с… И писатели русские все собраны.
Не одни тут деньги — и любви немало. Так точно и насчет театрального искусства. Неужли хорошей девушке или женщине
не идти на сцену оттого, что в актерском звании много соблазну? Идите с
Богом! — Он взял ее за руку. — Я вас отговаривать
не стану.
— Какой я сват, баушка Маремьяна, когда Родивон Потапыч считает меня в том роде, как троюродное наплевать. А мне
бог с ним… Я бы его
не обидел. А выпить мы можем завсегда… Ну, Яша, которую
не жаль, та и наша.
— А так, голубь мой сизокрылый…
Не чужие, слава
богу, сочтемся, — бессовестно ответил Мыльников, лукаво подмигивая. — Сестрице Марье Родивоновне поклончик скажи от меня… Я, брат, свою родню вот как соблюдаю. Приди ко мне на жилку сейчас сам Карачунский: милости просим — хошь к вороту вставай, хошь на отпорку. А в дудку
не пущу, потому как
не желаю
обидеть Оксю. Вот каков есть человек Тарас Мыльников… А сестрицу Марью Родивоновну уважаю на особицу за ее развертной карахтер.
Всё чаще она указывала ему разницу между ним, мужиком, и ею, женщиной образованной, и нередко эти указания
обижали Илью. Живя с Олимпиадой, он иногда чувствовал, что эта женщина близка ему как товарищ. Татьяна Власьевна никогда
не вызывала в нём товарищеского чувства; он видел, что она интереснее Олимпиады, но совершенно утратил уважение к ней. Живя на квартире у Автономовых, он иногда слышал, как Татьяна Власьевна, перед тем как лечь спать, молилась
богу...
— Уж я
не знаю — кто! — молвил Илья, чувствуя прилив неукротимого желания
обидеть эту женщину и всех людей. — Знаю, что
не вам о нём говорить, да!
Не вам! Вы им только друг от друга прикрываетесь…
Не маленький… вижу я. Все ноют, жалуются… а зачем пакостничают? Зачем друг друга обманывают, грабят?.. Согрешит, да и за угол! Господи, помилуй! Понимаю я… обманщики, черти! И сами себя и
бога обманываете!..
— Мне
бога бояться нечего… Я людей
не обижаю…
Он ведь мужик
не плохой,
не пьяный и смирный мужик, ребенка малого
не обидит — грех напрасно сказать: худого за ним ничего нету, а уж и
Бог знает, чтò такое с ним попритчилось, что он сам себе злодей стал.
— Нет, вы
не обидели меня… Идите с
богом!
— Помилуйте, — говорил он, — смешно даже смотреть! Я к ним с полною моей откровенностью: пристройте, говорю, старика, господа! А они в ответ:
бог подаст, Петр Иваныч! И ведь еще смеются, молодые люди… ах, молодые люди!
Обижают молодые люди старика, да еще язык высовывают! Только и я, знаете,
не промах: зачем, говорю, мне Христа ради кусок себе выпрашивать! Я и сам, коли захочу, свой кусок найду!
— Пш-ш… Что ты, милушка, какие ты слова разговариваешь… Ежели все бабы от мужей побегут, тогда уж распоследнее дело… Мы невесток, слава
богу,
не обижаем, как сыр в масле катаются.
— И глупа же я была, боялась написать ранее завещание, думала, как напишу, так и умру, и теперь вот на неделю отсрочила; если бы
не святая воля Его, Заступника сирот, может быть, и
не довелось бы
не обидели, но ведь и вы под
Богом ходите, неровен час, остались бы они и без пристанища, без крова…
— Дай
бог давать,
не давай
бог просить, матушка Анна Савельевна! Оставь его! — сказал дедушка Кондратий, обращаясь к старухе, которая заплакала. — Пускай его! Об чем ты его просишь?.. Господь с ним! Я на него
не серчаю! И нет на него сердца моего… За что только вот, за что он ее
обидел! — заключил он, снова наклоняя голову, снова принимаясь увещевать и уговаривать дочь, которая рыдала на груди его.
— Никто
не украл; зачем
обижать человека! Взял кому нужно было; ну, и пошли ему
бог на здоровье, — отвечала она на жалобы слуг, доводивших ей о какой-нибудь пропаже.
Бугров. Верьте
богу,
не могу-с!
Не обижайте, Николай Иваныч!
Мурзавецкая. Что ты дакаешь-то? Дал
Бог ум, да
не всякому; тебя
обидел,
не дал, —
не взыщи.
— А
бог знает, за что я так
обидел вас, сударь! — отвечал наконец мой отчим, махнув рукою, — знать, бес попутал меня! И сам
не знаю, кто меня на все это наталкивает! Ну,
не житье мне у вас,
не житье… Сам дьявол привязался ко мне!
— Ей-богу, я
не обидел вас, Иван Иванович!
)Кажется, нельзя сказать этого — всё слава
богу, натура
не обидела.
— Николи никого
не обидел, что ты,
бог с тобой, — ответили они, — а коли ненароком, так
Бог простит…